«Мысль, которая, заметно, чаще других точит его сердце, – мысль о боге. Иногда кажется, что это и не мысль, а напряженное сопротивление чему-то, что он чувствует над собою. Он говорит об этом меньше, чем хотел бы, но думает – всегда. Едва ли это признак старости, предчувствие смерти, нет, я думаю, это у него от прекрасной человеческой гордости. И – немножко от обиды, потому что, будучи Львом Толстым, оскорбительно подчинить свою волю какому-то

«Местечко Голтва стоит на высокой площади, выдвинувшейся в луга, как мыс в море. С трех сторон обрезанная капризным течением Псла, эта ровная площадь открывает широкие горизонты на север, запад и восток, и в южной части ее столпились в живописную группу белые хатки Голтвы, утопающие в зелени тополей, слив и черешен. Из-за хат вздымаются в небо пять глав деревянной церкви, простенькой и тоже белой. Золотые кресты отражают снопы солнечных лучей и,

Южная степь. Глухой хутор. Ночь. Читая над покойником молитвы и общаясь с пьяным и несчастным дьяком, скиталец, Алеша Пешков, размышляет сильных и слабых людях, о «маленьких» и великих — своими делами и своей душой, о счастье и горе. Здесь виден не тот Горький, которого представляла советская официальная идеология, не основоположник советского реализма, а Горький романтик, богоискатель, модернист. Рассказ написан не позднее лета 1912 года.

«Грамотность – необходима. Это я говорю серьёзно: грамотность совершенно необходима для всех людей, а в особенности для тех, которые занимаются литературой…»

«XIX столетие получило громкий титул: „век прогресса“. Титул – заслуженный, в этом веке разум, научно исследуя явления природы, подчиняя хозяйственным интересам её стихийные силы, достиг небывалой высоты и создал множество „чудес техники“. Изучая органическую жизнь, разум открыл невидимый мир бактерий, – открытие, не использованное во всей его полноте вследствие постыдного и цинического консерватизма социально-классовых условий…»

«Когда мне было лет шесть-семь, мой дед начал учить меня грамоте. Было это так…»

«Товарищ Семён Урицкий сообщил мне, что на всесоюзной конференции по борьбе с засухой принято предложение организовать „Общество литературного содействия Наркомзему в борьбе с засухой“…»

«Следуя за автором по линии „упрощения языка“, вероятно, можно сказать, что есть оптимизм нетребовательный, физиологический, зависимый от хорошего пищеварения, от идеально нормального внутриклеточного питания, и есть оптимизм как результат глубокого понимания идеологически правильной организации впечатлений, возбуждаемых явлениями социальной жизни…»

Губин предложил рассказчику работу у купцов Биркиных. Он был когда-то хозяином этого двора, но его бывшая жена обобрала его. Теперь он выглядит изношенным и издёрганным, как бездомная собака. Пока они останавливались на ночлег во дворе хозяев, они увидели жену Биркина, которая направлялась в сад на свидание с любовником. Губин решил не молчать и заявил, что устроит им праздник.

Максим Горький описывает, с обычным своим искусством и жизненностью, уличную сутолоку больших городов – Берлина, Парижа, Нью-Йорка и др.

Вниманию слушателей предлагается своеобразный спектакль-раздумье, в котором участвуют персонажи из различных произведений Максима Горького. Перед нами как бы выстраиваются два противоположных ряда человеческих характеров. Об одних сказано: «Рожденный ползать - летать не может!», о других заявлено: «Безумству храбрых поем мы песню!». Эти характеры - антагонисты: Уж и Сокол («Песня о Соколе»); Промтов («Проходимец») и юноша-борец («Человек»);

«В этом городе все было странно, все непонятно. Множество церквей поднимало в небо пестрые, яркие главы свои, но стены и трубы фабрик были выше колоколен, и храмы, задавленные тяжелыми фасадами торговых зданий, терялись в мертвых сетях каменных стен, как причудливые цветы в пыли и мусоре развалин. И когда колокола церквей призывали к молитве – их медные крики, вползая на железо крыш, бессильно опускались к земле, бессильно исчезали в тесных